Мне душно в этом городе сквозном,
Где все вокруг не ласковы и хмуры.
Я прячу плечи в бархате чужом,
В пальто, что мне совсем не по фигуре.

Оно горит на фоне серости домов
Пятном зари иль содранною раной.
Я в нем - мишень для слишком резких слов,
Для сладостных речей, для лжи медвяной.

Ах, эти пустословы-соловьи,
Что ворожат над девичьей гордыней!
Они поют о нежности в любви,
Но сердце их - холодный аллюминий.

Глядят, как в яркую афишу,
Не чуя, как звенит внутри струна.
"Как хороша ты..." - вдруг я шёпот слышу,
Ступая мимо, словно холодна.

Я улыбнусь заученной улыбкой,
Стеклянной той, что режет до крови.
Вы лжете все. О, как же это зыбко —
Ловить лучи несбывшейся любви.

Ступайте прочь, девичьих душ ловцы,
Вам не понять, что дышит под парчою.
Мои мечты - терновые венцы,
Я ими сердце тихо успокою.

И лишь пальто, горя в ночи огнем,
Хранит тепло, что вам не расплескать...
Мне страшно быть с распахнутым нутром,
Останусь я обложкой на чистую тетрадь...

Кто из двоих сейчас умирает?
То, что в зубах, или то, что вдыхает?
Тонкая вспышка, и вот - помоги -
Я начинаю гореть изнутри.

Глупый, наивный птенец запоздалый -
Тлеет не трубка, тлеет, усталый,
Мой позвоночник, мой выдох, мой крик.
Я кончаюсь,
Но дорог и сладок короткий тот миг.

Смятый окурок в холодной жестянке -
Это моё отраженье в изнанке.
Так кто же держит кого на прицеле?
Я курю яды в свинцовом коктейле?
Или меня, как расходный листок,
Курит изогнутый белый зверек?

Она закончится? Нет, это бред:
Это я тихонько к концу подступаю.
Я обращаюсь золою и исчезаю,
А от неё сохранится скелет.

Меня воспринимают как набор,
Где кости, мышцы, кожа, взгляд.
Оценивают, словно вздор,
И раздевают, не спрося́.

А мне бы внутренний мой свет
Явить без страха и оков,
Но каждый видит силуэт,
Не слыша тихих, скрытых слов.

Мне больно от тугих оков
Ревнивой, липкой тишины:
Тот, кто любить едва готов,
Уже боится седины
Измены, что лишь снится мне.
Я лёгкой вдруг кажусь ему,
Как лист на утренней волне,
Идя доверчиво во тьму.

Мне горько, что оболочку чтут,
А душу прячут в дальний сруб.
С голодным взором стерегут,
Чтоб взять живой тепло из рук.
И кто-то жаждет обладать
Лишь телом — гибким, молодым,
Не научившись узнавать
Тот трепет, что внутри храним.

Я не игрушка, не трофей,
Не кукла с полки в час ночной.
Я — человек среди теней,
Хочу быть принятой, простой.
Печаль тиха, прозрачна, как
Слеза, упавшая на ткань...
И я живу, замедлив шаг,
Под тихую, как вздох, печаль.

Вы спросите, зачем мне этот голод,
Зачем скрипит поношенный мольберт,
Когда в округе царствует лишь холод
И никому не нужен свой портрет

Смотри, как оживает лист беззвучно,
Как дышит тень, натруженно-светла.
Быть может, миру это и не нужно,
Быть может, я дорогу не нашла
К сердцам людей, уставших и голодных
До хлеба, до тепла, до тишины.
Им не до этих подмалевков непригодных,
Им в этот час пророчества нужны.

Но в этом-то и кроется служенье,
Мой тихий, обречённый разговор.
Я не ищу у них благословенья,
Я просто вынесла себе свой приговор.
Была рождённая с каким-то странным сдвигом,
С каким-то беспокойством в голове.
Я с детства шла не по чужим тропинкам,
Я шла по непролазной, но траве.

И упаду, должно быть, в окруженье
Холстов, глядящих пристально, в провал.
И кто-то скажет: «Всё воображенье».
И не поймет, о чем я тосковал,
Вернее — тосковала, так вернее.
Но я спокойна. Сделан главный шаг.
В моей груди горит, не пламенея,
Хоть слабый, но единственный маяк.

Ведь если я замолкну, если брошу,
Кто понесет эстетику, как щит?
Кто эту непосильную мне ношу
Так бережно и горестно втащит
В пустую залу будущего века?
Никто. И в этом ровный мой ответ.

В холодном стекле, где мертва глубина,
Я вижу не лик, а кривую гримасу.
Там дева бледна, и в зрачках - тишина,
Вдруг стала послушна чужому наказу.
Чьему? Неизвестно.
Так просто сказали.

Мне шепчет с утра ледяное стекло:
"Смотри, этот прыщ - словно язва проказы!
Смотри, как чело твое тяжко легло,
И щеки раздулись, прибавили в массе.

Подмажь! Отстриги! Удлини ресниц тень!
Худей! И юней! И молчи в этой дрожи!
Ведь если сойдёт с лица барская лень,
Его заберут. Или бросят. О, боже."

Я штукатурю провалы души,
Где ненависть преет в болоте стандарта.
Тону я в трясине: "Дыши, не дыши,
Но будь хоть немного похожа на франта

С обложки журнальной, где лживая гладь
Ровняет носы под единый овал".
Мне страшно себя настоящую сдать -
Вдруг тот, кто любил, этот срам не знавал?

С утра - катастрофа: ресница не там!
Прядь непослушна - как пЕтля позора.
Я меряю лик по пустым номерам,
Где юность распята на дверцах затвора.

И вечер. Я снова стою у стекла.
Там чудище морщится в ртутном болоте.
Я - уродка. Я есть. Я себя извела,
Чтоб стать пустотой на чужой позолоте.

Зеркальная гладь, как отточенный нож,
Вонзается в сердце острее разлуки:
Ты больше себя никогда не вернёшь,
Любя лишь цирюльника злые науки.

Несётся вальс, как выстрел, над водой,
За рекой догнивает усадьбы флигель.
Оленька верила — мир был простой,
Где подвенечный алтарь и священнослужитель.

Но граф с глазами, полными огня,
Умён, как демон, вежлив и опасен.
«Не бойся клетки, девочка, — сказал, —
Твой рай в моих руках — он так прекрасен».

Меня он убивал на «раз» и «два»,
Когда кружил в объятьях нежно-злых.
Сергей Петрович прятал в сердце те слова,
Что застревают в сумерках густых.

Я — канарейка, глупая, в шелках,
Что пела, не заметила ареста.
Мне острой шпагой по моим стихам
Прошлись мужской изысканностью жеста.

«Не надо жалости» — твердил экран,
Но жалость тут — лишь глупая помеха.
Вонзили нож, и юрко бросились в туман,
И я рвалась туда, где пылкость и утеха.

И Оленьки предсмертный визг— как мой повторный всхлип.
Сошла вуаль и спал эффект флюида.
Когда мужчина слишком остр и дик,
Бессмертие девичества убито.